Глава Proxima Capital Group Владимир Татарчук — о том, есть ли в России качественные активы для покупки
Инвестиционный рынок Российской Федерации оказался на перепутье после того, как российские инвесторы утратили возможность вкладывать средства в западные активы. Несмотря на достаточную внутреннюю ликвидность, выбор направлений для её вложений остаётся ограниченным. В интервью Владимир Татарчук, председатель совета директоров и партнёр инвестиционной компании Proxima Capital Group, рассказал о том, как в этих условиях вынуждены действовать фонды прямых инвестиций (private equity).
Proxima недавно запустила новый фонд для розничных инвесторов. Какова причина такой необходимости?
Private equity — это инвестиции в уже состоявшиеся, прибыльные компании, успешно развивающиеся на протяжении нескольких лет и часто имеющие многолетнюю историю. Если сравнить различные виды инвестиций с этапами развития человека, то венчурные инвестиции подобны попытке предсказать будущего профессора или успешного бизнесмена по восьмилетнему ребёнку, что крайне сложно. Private equity, напротив, ориентированы на компании в возрасте 25–30 лет, которые уже получили “образование”, активно зарабатывают, и их “карьера” складывается. Развитие карьеры, как правило, происходит до 30–35 лет, после чего наступает этап монетизации. Именно такие компании, находящиеся в стадии устойчивого роста, готовящиеся к запуску нового продукта или к масштабированию бизнеса, ищет Proxima Capital Group.
Почему именно такие компании вызывают интерес?
В них возникает добавленная стоимость: благодаря средствам фонда компания переходит на новый уровень, что ведёт к увеличению её стоимости. На российском рынке в сделках с private equity фондами такие компании оцениваются в среднем по мультипликатору 5–6x EBITDA. При этом компании, чьи акции торгуются на публичном рынке, оцениваются в 7–8–9–10x EBITDA. Эта разница и является той доходностью, которую мы стремимся обеспечить нашим инвесторам.
Какова юридическая структура вашего фонда? Раньше инвесторы активно использовали офшоры.
В России существуют различные правовые формы для инвестиций, включая закрытые паевые фонды и договоры инвестиционного товарищества. Офшорные фонды теряют популярность по трём причинам. Во-первых, изменился состав инвесторов: ранее это был иностранный капитал, которому было комфортно работать через офшоры и английское право. Во-вторых, отменена налоговая оптимизация через офшоры. В-третьих, что наиболее важно, российское законодательство, особенно в части регулирования партнёрских отношений, достигло зрелости и не уступает английскому праву.
Поэтому мы используем договор инвестиционного товарищества. Это наиболее эффективная правовая форма на российском рынке с точки зрения ответственности управляющего перед инвесторами. Наш фонд «Альфа Восходящие звезды» доступен широкому кругу квалифицированных инвесторов в России.
Каких инвесторов вы привлекаете?
Несколько лет назад инвестирование в сегменте private equity было затруднено для большинства физических лиц из-за высоких требований к суммам (несколько миллионов долларов) и необходимости в английских юристах для офшорных структур. Идея нашего фонда заключается в том, чтобы сделать такие инвестиции доступными широкому кругу квалифицированных частных инвесторов с возможностью вложить 2–5–10 миллионов рублей, что было ранее привилегией закрытых элитарных клубов с большими чеками и smart money.
Каков общий объём активов вашего нового фонда? Сколько средств вы инвестируете в один проект?
Наш фонд пока относительно небольшой, с объёмом в 7 миллиардов рублей. Однако благодаря структуре, согласованной с нашими партнёрами, мы можем осуществлять так называемые «клубные сделки». Ряд институциональных инвесторов, не являющихся акционерами фонда, готовы инвестировать в компании совместно с нами. Это ключевой фактор нашей конкурентоспособности. При объёме в 7 миллиардов рублей и диапазоне наших собственных вложений от 400 миллионов до 1,5 миллиарда рублей, мы можем участвовать в сделках на 10 миллиардов рублей и более. В настоящее время у нас в работе несколько таких сделок, позволяющих фонду инвестировать в крупные зрелые частные компании совместно с синдикатом финансовых партнёров.
Существует ли дефицит активов, в которые вы могли бы вложить средства?
На российском рынке сложилась специфическая ситуация, которую мы называем «окном возможностей», обусловленная несколькими факторами. Один из них — избыточная ликвидность в стране. Ранее российские инвесторы могли покупать акции Coca-Cola или инвестировать в недвижимость за рубежом, что сейчас крайне затруднительно. Даже квалифицированным инвесторам приходится преодолевать значительные препятствия, и нет гарантии удовлетворительного результата от зарубежных инвестиций.
В России насчитывается около 1 тысячи компаний с выручкой в несколько миллиардов рублей и устойчивой бизнес-моделью — это флагманы отраслей и лидеры ряда сегментов экономики. При этом на бирже котируется лишь четверть таких эмитентов.
Это означает, что большая часть привлекательных активов пока недоступна широкому кругу инвесторов. Однако появление новых IPO из этой тысячи способно принести дополнительную премию к стоимости за счёт раскрытия справедливой оценки и притока спроса. Иными словами, в условиях избытка «запертых» средств и ограниченных возможностей для зарубежных инвестиций российский рынок частных компаний и новые листинги представляют собой «окно возможностей» для получения высокой доходности.
С другой стороны, российский регулятор снижает ключевую ставку, и возможность просто разместить деньги на депозит под 22% годовых уже отсутствует. Целевая доходность нашего фонда составляет 35% годовых на более длительный горизонт, чем депозит.
На сколько лет рассчитаны эти инвестиции?
До шести лет. Длинные деньги — одна из самых больших ценностей для развития экономики. К сожалению, сегодня источников длинных денег на российском рынке немного, в основном это частные инвестиции. Для реализации амбициозных проектов, включая импортозамещение, всегда необходимы длинные деньги. Кроме того, инвестиции в акционерный капитал (equity-деньги) отличаются от банковского кредита, который пока довольно дорог и требует возврата к определённому сроку независимо от обстоятельств.
Какова ваша доля в проектах, включая клубные сделки?
Мы стремимся быть финансовым партнёром. Это означает, что мы никогда не покупаем контрольный пакет акций, поскольку собственник и команда, приведшие компанию к успеху, должны оставаться полностью мотивированными. Наша задача как партнёра — помочь компании донести свою ценность до рынка, а не вмешиваться в управление бизнесом. Мы не назначаем своих сотрудников в советы директоров, вместо этого предлагая кандидатуры независимых директоров, чья экспертиза наиболее ценна для компании на данном этапе её развития. Наша целевая доля варьируется от 10% до 35%, хотя технически фонд может приобрести до 49%. Даже клубные сделки не ведут к увеличению доли, а позволяют инвестировать в более крупные компании. Участие в капитале в размере 10–20% уже является материальным, позволяя фонду претендовать на согласование значительных изменений в компании, что важно для защиты интересов наших инвесторов.
В каких отраслях вы сейчас видите наибольшие возможности?
Нас интересуют компании с высокой операционной рентабельностью, низкой долговой нагрузкой, выручкой от 3 миллиардов рублей и не менее чем пятилетней историей. Мы ориентированы на компании реального сектора, рассчитывающие на внутренний спрос в медицине, розничной торговле, потребительских товарах и услугах, IT и кибербезопасности. Импортозамещение также актуально, но его яркая фаза преимущественно уже пройдена. Компании, выигравшие от ухода иностранных игроков, внимательно изучаются, но мы всегда задаёмся вопросом о долгосрочности этих преимуществ. Мы не инвестируем в сектора, связанные с ВПК.
Рассматриваете ли финансовый и банковский секторы?
Мы смотрим широко. Россия занимает уникальную позицию по развитости финансовых услуг. Уровень предложения и сервиса в банковских приложениях у нас на порядок превосходит европейские, американские и даже японские аналоги, сопоставим, пожалуй, только с Китаем. Российские финтех-компании пока значительно моложе 25–30 лет, за которые на зрелых рынках компании успели доказать свою устойчивость. Поэтому мы пока не рассматриваем их как объекты для инвестиций, хотя уделяем этому сектору пристальное внимание.
Сколько компаний вы рассматриваете для инвестиций? Сколько приходится отсеивать?
В России около 16 тысяч частных компаний, потенциально интересных для инвестиций в private equity. При этом акции лишь 250 компаний котируются на российской бирже, что говорит о значительном отставании от таких рынков, как Лондон, Нью-Йорк или Гонконг. Частично это связано с тем, что многие российские компании ранее размещали акции за рубежом. Сейчас это соотношение будет расти, даже с учётом жёсткого отсева. Около 2,5 тысяч компаний работают более трёх лет, а демонстрирующих устойчивый рост выручки более 20% и имеющих устойчивую EBITDA — 1,3 тысячи. Далее следует индивидуальный анализ. Чтобы найти компанию, которая пройдёт все этапы, необходимо рассмотреть 3–5 компаний одного сектора. Это и есть фильтр, профессиональная работа, которую мы предлагаем нашим инвесторам.
Можете ли вы назвать конкретные выбранные активы или сделки?
Даже в материалах для инвесторов они проходят под кодовыми названиями из-за строгих соглашений о конфиденциальности. Но могу рассказать о компаниях общими словами. Если говорить о крупных игроках для клубных или синдицированных сделок, мы изучаем компанию, активно производящую товары для комфортной жизни в доме. Есть компании в сегменте производства востребованных продуктов питания, например, замороженных продуктов, которые успешно осваивают нишу более экологичной и сложной еды. Также есть довольно крупная IT-компания, которая начинала как интегратор, но сегодня активно обслуживает инфраструктуру, связанную с искусственным интеллектом, и его применением в конкретных задачах. Её стоимость такова, что наш инвестиционный чек позволит купить лишь 3–5%, поэтому, скорее всего, мы будем делать предложение совместно с другими институциональными инвесторами.
Для выхода из проектов фонда вы рассматриваете в основном IPO или покупателем может быть стратегический инвестор?
Основная стратегия выхода предполагает публичность, то есть выход на IPO и вариант частичной или полной продажи нашего пакета. Однако это не единственный способ. Мы часто используем инструменты, такие как опционы. Например, собственник может не захотеть становиться публичным, и мы предусматриваем опцион на продажу нашей доли. У собственника также есть право выкупить нас, если мы не достигли согласованных целей. Такие инструменты помогают застраховать интересы наших инвесторов при изменении обстоятельств. За рубежом 90% компаний, выходящих на биржу, имеют в своём составе private equity фонды, что создаёт определённое доверие инвесторов к тому, что профессиональный финансовый инвестор уже вложил средства и не потерял их, что свидетельствует о надёжности компании.
Есть ли у вас сейчас проекты, дошедшие до стадии IPO?
Процесс подготовки компании к IPO занимает полтора-два года. Необходимо полностью проверить, а иногда и перестроить корпоративные процессы, сформировать чёткую стратегию, убедиться, что вся команда и совет директоров готовы к её реализации. Возможно, провести пилотный проект перед IPO, демонстрируя способность компании продавать новый продукт или выходить в новый регион. Поэтому наши ближайшие размещения ожидаются в перспективе двух-четырёх лет.
Вы ранее упоминали, что Proxima может инвестировать в бизнесы, имеющие долги. Эти средства идут на погашение действующих обязательств или исключительно на развитие? Возможно, это комбинированный подход?
Это действительно комбинированный подход, и в каждом случае он индивидуален. Например, если у компании есть дорогой кредит, погашение его деньгами инвестора очень выгодно с точки зрения бизнес-модели, так как уменьшает расходы на обслуживание обязательств. Чаще встречается другой вариант: собственник, который развивает компанию, оставляя все деньги в бизнесе, не всегда выплачивает себе дивиденды. Привлекая соинвесторов, он просит cash out (наличные деньги за покупку долей). Эта сумма обычно составляет 20–30% от инвестируемых средств, но не превышает 50%. Получается микс: часть денег идёт в компанию, часть — собственнику.
Есть исключения, когда собственник просит 100% cash out. Фонды соглашаются на это, если речь идёт об уникальной в своей отрасли компании. Однако на рынке это воспринимается не очень позитивно, особенно если компания готовится к IPO, так как потенциальные инвесторы могут счесть, что собственник, забирающий все средства, не верит в перспективы собственного бизнеса.
Подавляющее большинство зарубежных фондов, работавших на российском рынке, уходят из страны по объективным геополитическим причинам. Не предлагают ли они вам выкупить свои активы в России? Обращался ли к вам, например, Baring Vostok?
Конкретно с Baring Vostok контактов на эту тему не было. Сейчас мы наблюдаем совпадение нескольких факторов: геополитические обстоятельства и истечение сроков реализации активов у некоторых фондов. Управляющие испытывают давление инвесторов фонда, требующих продажи активов, хотя их можно было бы придержать ещё пару лет до изменения конъюнктуры. Кстати, Baring Vostok отличался гибкостью своих пайщиков, позволявшей фонду продлевать сроки владения активами несколько раз.
В последнее время Proxima вышла из бизнеса Quadro Decor — производителя керамогранитной плитки. Закончился срок инвестирования?
Рынок стройматериалов сейчас испытывает сложности. Ужесточение требований к ипотеке привело к снижению объёмов покупки жилья и сокращению спроса на такую продукцию. Важно отметить, что в этот проект инвестировала сама Proxima, а не управляемый нами фонд.
Вы не могли заранее предвидеть трудности бизнеса Quadro Decor по объективным причинам?
Даже самая лучшая компания попадает в ситуацию идеального шторма, как это происходит сейчас. В этом случае она может стагнировать достаточно долго.
Поэтому мы приняли решение выйти из актива и направить инвестиции в более стабильные отрасли, посчитав это более рациональным, чем ждать завершения колебаний на рынке стройматериалов.
Именно по этой причине Proxima вышла из бизнеса производителя фанеры United Panel Group?
Да, поскольку наша лесоперерабатывающая отрасль переживает тот же идеальный шторм, что и рынок стройматериалов. Но в этом случае причина — закрытие экспортных каналов. Около 15% продукции United Panel Group оставалось на внутреннем рынке, удовлетворяя его потребности. Остальной объём уходил за рубеж, в основном в страны ЕС, куда поставки теперь невозможны из-за западных санкций. Возможно переориентировать экспортные потоки, но всё упирается в крепкий рубль, что снижает конкурентоспособность и маржинальность такого бизнеса.
У вас есть доля в сервисе каршеринга «Ситидрайв», который, судя по отчётности, пока не может выйти на достаточный уровень прибыльности, а время от времени и вовсе показывает убыток. Но в капитале этой компании Proxima продолжает оставаться.
Инвестируя в компанию, мы делали ставку на её рост, а не на быструю дивидендную доходность. Именно этот рост мы сейчас фиксируем: выручка компании выросла в 17 раз. Это игра вдолгую. Например, Uber до сих пор не приносит большой прибыли, но стоимость акций компании за пять лет заметно выросла, и инвесторы выиграли. То же самое может происходить с любым сегментом шеринг-экономики, где прибыльность компаний не растёт такими большими темпами, как спрос на их услуги.
Почему бизнес каршеринга вам интересен?
В каршеринге одним автомобилем в Москве могут пользоваться шесть-восемь человек в день. Автопроизводители предоставляют скидки сервисам каршеринга при закупке машин, чего не делают для таксопарков. Это происходит потому, что человек, пользующийся каршерингом, садится за руль и управляет автомобилем, что является своего рода тест-драйвом. По сути, производители видят в каршеринге один из каналов продаж своих автомобилей. Этим и привлекателен данный бизнес, но есть и трудности.
Какие?
Сейчас в Москве и других крупных городах страны по объективным причинам наблюдаются сбои с интернетом и GPRS-подключениями, что является непростым периодом для каршеринга, который переживает фазу формирования. Кроме того, на рынке избыточное количество игроков. Например, в Москве наблюдается жесточайшая ценовая конкуренция. Если она будет менее выраженной, бизнес принесёт больше прибыли. Со временем на рынке каршеринга останется несколько игроков, среди которых будет и «Ситидрайв».
Можно ли развивать этот бизнес за счёт географической экспансии?
Он уже развивается таким образом. После Москвы сервисы каршеринга появились и в других городах, где также высокая конкуренция, что делает их операционный бизнес напряжённым.
В 2020 году Proxima заявляла об инвестировании собственных средств в проект «Русагромаркет», предусматривавший строительство продовольственных оптово-распределительных центров (ОРЦ) как минимум в шести городах. Сейчас объект запущен только в Новосибирске, строительство идёт ещё в двух городах. Почему скорректировали планы?
На каком этапе… (предполагается, что текст обрывается здесь)
Versão em Português Europeu
O mercado de investimento russo encontra-se num ponto de viragem depois de os investidores russos terem perdido a capacidade de aplicar fundos em ativos ocidentais. Embora o país possua liquidez suficiente, as opções de investimento permanecem limitadas. Numa entrevista, Vladimir Tatarchuk, Presidente do Conselho de Administração e sócio da empresa de investimento Proxima Capital Group, explicou como os fundos de private equity são forçados a agir nesta situação.
A Proxima lançou recentemente um novo fundo para investidores de retalho. Porquê esta necessidade?
Private equity são investimentos em empresas maduras que já demonstraram solidez, rentabilidade e um desenvolvimento bem-sucedido ao longo de vários anos, muitas vezes com uma história longa. Podemos comparar diferentes tipos de investimento com as etapas do desenvolvimento humano e da sua carreira. Os investimentos de capital de risco são como tentar prever se uma criança de oito anos, que acabou de entrar na escola, se tornará um professor, um laureado com o Nobel ou um empresário de sucesso. Mas é muito difícil prever isso numa fase tão precoce. Private equity, por outro lado, refere-se a empresas que, comparando com pessoas, têm 25 a 30 anos. Estiveram bem-sucedidas nos estudos, obtiveram uma educação, já estão a ganhar dinheiro e a sua carreira começou a desenrolar-se. O desenvolvimento da carreira, como regra, ocorre até aos 30-35 anos, após o que acontece a monetização. Os fundos de private equity procuram precisamente as empresas que se encontram numa fase de desenvolvimento sustentável, a aproximar-se da introdução de um produto que estiveram a preparar durante todo esse tempo, ou da fase de expansão do seu negócio, seja a nível territorial ou de produto.
Por que razão estas empresas são particularmente interessantes?
É aí que se gera valor acrescentado, porque com o capital do fundo, a empresa ascende a um novo patamar, o que resulta num aumento do seu valor. Se olharmos para as estatísticas, as empresas envolvidas em transações com fundos de private equity no mercado russo são avaliadas, em média, por um múltiplo de 5-6x EBITDA. Este é um valor razoável. No entanto, se considerarmos o valor médio das empresas cujos títulos são negociados no mercado público, este já é de 7-8-9-10x EBITDA. Esta diferença é precisamente o que queremos proporcionar aos nossos investidores sob a forma de rentabilidade.
Qual é a estrutura jurídica do vosso fundo? Anteriormente, os investidores utilizavam ativamente paraísos fiscais.
Existem diversas formas jurídicas que podem ser utilizadas para investir no contexto russo. Incluindo fundos de investimento mobiliário fechados e contratos de sociedade de investimento. Os fundos offshore já não são populares por três razões. Em primeiro lugar, anteriormente, o principal investidor tinha capital de origem estrangeira e sentia-se confortável em usar estruturas offshore e o direito inglês. Em segundo lugar, havia otimização fiscal. E o terceiro fator, especialmente nos primórdios do mercado destes serviços na Rússia nos anos 90, era a proteção dos direitos dos investidores. Na altura, as questões de gestão da empresa e os acordos com outros parceiros não podiam ser resolvidos no direito russo.
Atualmente, os três fatores desapareceram. Os investidores do nosso fundo são 100% russos, operando na jurisdição russa. Em segundo lugar, as isenções fiscais externas foram revogadas e, nesse sentido, os offshores são completamente desnecessários. Terceiro, e o mais importante: a maturidade da legislação russa, pelo menos no que diz respeito à regulamentação das relações entre parceiros, não é inferior ao direito inglês. Por isso, usamos o contrato de parceria de investimento. Esta é a forma jurídica mais eficaz que existe no mercado russo, em termos da responsabilidade do gestor perante os investidores. O nosso fundo “Alfa Estrelas Ascendentes” é oferecido a um vasto leque de investidores qualificados no mercado russo.
Que tipo de investidores atraem?
Há alguns anos, investir no segmento de private equity era difícil para a maioria das pessoas físicas. Eram necessários montantes de, pelo menos, alguns milhões de dólares. Além disso, era preciso ter à disposição advogados ingleses que ajudassem, inclusive, na criação de offshores. E tornar-se cliente de fundos como o Baring Vostok, por exemplo, era praticamente impossível.
A situação não mudou muito desde então. O círculo de fundos de private equity sempre foi um clube elitista fechado, focado em grandes cheques e smart money. A ideia do nosso fundo é precisamente oferecer tais investimentos a um vasto leque de investidores privados qualificados, com a possibilidade de investir 2-5-10 milhões de rublos.
Qual é o volume total de ativos do vosso novo fundo? Quanto investem por projeto?
O nosso fundo ainda é relativamente pequeno, com apenas 7 mil milhões de rublos. Mas a estrutura que acordámos com os nossos parceiros e que está prevista na documentação do fundo permite realizar as chamadas “transações de clube”. Várias instituições financeiras, que se concentram em determinada indústria ou setor, não são acionistas do nosso fundo. No entanto, declaram com satisfação que estão prontas para investir em empresas específicas, em conjunto com o nosso fundo.
E considero este um fator crucial para a competitividade do nosso fundo. Porque com um volume de 7 mil milhões de rublos e a nossa alçada de investimento entre 400 milhões e 1,5 mil milhões de rublos, podemos discutir e celebrar negócios de 10 mil milhões de rublos ou mais. Atualmente, temos várias dessas transações em curso, onde o fundo poderá participar em grandes empresas privadas maduras, juntamente com um consórcio de parceiros financeiros.
Há escassez de ativos onde poderiam investir dinheiro?
No mercado russo, desenvolveu-se uma situação bastante específica, que chamamos de “janela de oportunidades”. É caracterizada por vários fatores. Um deles é o excesso de liquidez no país. Há alguns anos, um investidor russo podia comprar ações da Coca-Cola, investir num apartamento em Madrid ou de alguma outra forma colocar os seus fundos no estrangeiro, o que agora se tornou extremamente difícil. Mesmo um investidor qualificado tem de passar por sete círculos do inferno, e não é garantido que fique satisfeito com esse investimento estrangeiro.
Na Rússia, existem aproximadamente mil empresas com receitas de vários milhares de milhões de rublos e um modelo de negócio sustentável – são as empresas líderes nos seus setores e em vários segmentos da economia. No entanto, apenas um quarto desses emitentes está cotado na bolsa.
Significa que o mercado de ações abrange apenas um quarto das empresas potencialmente interessantes para investimento. Para o investidor, isto implica duas conclusões importantes. Em primeiro lugar, uma parte substancial dos ativos atrativos ainda não está acessível a um vasto leque de investidores. Em segundo lugar, o surgimento de até mesmo alguns novos IPOs, de entre essas mil empresas, pode gerar um prémio adicional ao valor, devido à descoberta de uma avaliação justa e ao afluxo de procura. Por outras palavras, num cenário de excesso de fundos “aprisionados” e de oportunidades limitadas para investimentos estrangeiros, o mercado russo de empresas privadas e as novas listagens representam uma “janela de oportunidades” para obter uma boa rentabilidade.
Por outro lado, o regulador russo está a começar a reduzir a taxa de juro de referência. E, nesse sentido, a possibilidade de simplesmente colocar dinheiro em depósitos a 22% ao ano já não existe. A rentabilidade-alvo do nosso fundo é de 35% ao ano. E este é um horizonte mais longo do que um depósito.
Por quantos anos?
Até seis anos. Afinal, um dos maiores valores na economia para o seu desenvolvimento é o dinheiro a longo prazo. E, infelizmente, hoje em dia, as fontes de dinheiro a longo prazo no mercado russo são poucas. Principalmente, são investimentos privados. E para realizar projetos ambiciosos, incluindo a substituição de importações, e para uma série de outras indústrias, são sempre necessários fundos a longo prazo. Além disso, o dinheiro de capital próprio não é um crédito bancário, que é bastante caro e que a empresa mutuária tem de reembolsar dentro de um prazo específico, independentemente do que aconteça.
Quando entram nos projetos, qual é a vossa participação, incluindo em negócios de clube?
Em primeiro lugar, queremos ser um parceiro financeiro. Isso significa que nunca compramos o controlo, porque o proprietário, a equipa que levou a empresa ao sucesso, ao seu desenvolvimento, deve estar totalmente motivado e ser mantido. A nossa tarefa como parceiros é mais ajudar a empresa a comunicar isso a todo o mercado, e não dar conselhos sobre como vender ou gerir o negócio.
Mais ainda, a política do nosso fundo prevê que não nomeamos os nossos próprios colaboradores para os conselhos de administração das empresas. Em vez disso, propomos candidatos a administradores independentes — pessoas cuja experiência é mais valiosa para a empresa específica nesta fase do seu desenvolvimento. Por isso, a percentagem que visamos varia de 10% a 35%, embora tecnicamente o fundo possa comprar até 49%. Mas não mais. Mesmo um negócio de clube, que permite atrair grandes somas de dinheiro, não leva a um aumento da participação. Este formato dá-nos a oportunidade de investir em empresas maiores.
Uma participação de 10-15-20% no capital de uma empresa já é substancial, o fundo já pode reivindicar que, se houver grandes mudanças na empresa, elas serão acordadas consigo. Isso é muito importante do ponto de vista dos nossos investidores, para que compreendam que o seu investimento está protegido.
Em que setores veem mais oportunidades atualmente?
Interessam-nos empresas com elevada rentabilidade operacional, baixo endividamento, receitas a partir de 3 mil milhões de rublos e com um historial de negócio de pelo menos cinco anos. Estamos, antes de mais, orientados para empresas do setor real, que contam com a procura interna na medicina, retalho, bens e serviços de consumo, TI e cibersegurança. A substituição de importações também é relevante, mas a sua fase mais intensa já foi, predominantemente, ultrapassada. As empresas que se encontram em setores vencedores após a saída de players estrangeiros também são cuidadosamente estudadas, mas sempre nos questionamos sobre a sustentabilidade a longo prazo dos seus benefícios da substituição de importações. Não investimos em setores ligados à indústria militar, não é o nosso perfil.
Consideram o setor financeiro em geral e o segmento bancário em particular?
Estamos a olhar para um leque vasto. A Rússia, nesse sentido, ocupa uma posição única em termos de desenvolvimento de serviços financeiros. Não é segredo que, se compararmos, por exemplo, a aplicação bancária de um banco russo com a de um banco europeu, ficaremos muito satisfeitos, porque o nosso nível de oferta e serviço disponíveis num smartphone supera largamente quaisquer análogos.
Supera Nova Iorque, Tóquio e Londres — a China, talvez, seja comparável. As empresas fintech russas existem há muito menos de 25-30 anos — o tempo que as empresas nos mercados maduros levaram para provar a sua sustentabilidade. Por isso, ainda não as consideramos como objetos de investimento, embora, naturalmente, prestemos muita atenção a este setor.
Quantas empresas consideram para investimento? Quantas são descartadas?
Começo com dados mais gerais. Na Rússia, existem cerca de 16 mil empresas privadas que podem ser visadas para investimentos no segmento de private equity. No entanto, as ações de apenas 250 empresas são negociadas na bolsa russa. E por essa proporção, perdemos para outros mercados – Londres, Nova Iorque, Hong Kong. Em parte, essa especificidade estava ligada ao facto de muitas das nossas empresas cotarem ações não na bolsa russa, mas no estrangeiro. Agora, essa proporção vai aumentar, mesmo tendo em conta a rigorosa seleção. Cerca de 2,5 mil empresas trabalham há mais de três anos, e as que demonstram um crescimento sustentado das receitas superior a 20% e têm um EBITDA estável são 1,3 mil.
Depois começa a análise individual. E para encontrar uma empresa que passe por todas as etapas, é preciso olhar para 3-4-5 empresas do mesmo setor. Este é o filtro, o trabalho profissional que hoje é oferecido aos nossos investidores.
Pode dizer algo específico sobre os ativos selecionados, sobre as transações?
Mesmo nos materiais para investidores, elas são apresentadas sob nomes de código. Porque as empresas são muito exigentes com as informações sobre si mesmas e, quando investimos e discutimos com elas a possibilidade de investimentos, assinamos acordos de confidencialidade bastante rigorosos. Por isso, infelizmente, não poderei enumerar os nomes. Mas posso falar sobre as empresas em termos gerais.
Se falarmos de grandes players, investimentos nos quais estamos a considerar precisamente através da ótica de acordos de clube ou sindicados, estamos a estudar agora uma empresa que produz ativamente bens para o conforto da vida humana em sua casa. Há empresas que se encontram no segmento de produção de produtos alimentares procurados pelo mercado atual.
Algo como a “Cozinha no Bairro”?
Não. É uma empresa maior, que também produz produtos congelados. É também um segmento muito interessante, porque a empresa está a explorar com sucesso um nicho que o comprador exigente de hoje procura – comida mais ecológica, mais sofisticada do que apenas dumplings.
Há uma empresa – na área de TI, também bastante grande. Há muitos anos, começou como integradora no mercado russo. Mas hoje atende ativamente toda a infraestrutura relacionada com a IA. E tudo o que está relacionado com a infraestrutura de uso da IA e sua aplicação em tarefas específicas. O valor da empresa é tal que o nosso cheque de investimento permitiria comprar apenas 3-5%, e queremos mais. Por isso, provavelmente, para esta empresa faremos uma oferta juntamente com outros investidores institucionais.
Para a saída de projetos do fundo, consideram principalmente IPOs? Ou o comprador pode ser um investidor estratégico?
A principal estratégia de saída prevista é a publicidade. Ou seja, a entrada no mercado de IPO e a opção de venda parcial ou total da nossa participação. Mas esta não é a única forma de sair de um projeto. Frequentemente, utilizamos instrumentos como as opções. Por exemplo, o proprietário, por alguma razão, pode não querer tornar-se público. Prevemos uma opção pela qual temos o direito de vender a nossa participação. O proprietário também tem o direito: se, após algum tempo, não alcançarmos alguns objetivos que acordámos em conjunto, ele pode recomprar-nos. Tais instrumentos ajudam-nos a assegurar os interesses dos nossos investidores para o caso de as circunstâncias mudarem, o proprietário mudar de ideias ou a conjuntura mudar drasticamente.
Se olharmos para toda a história de entrada de empresas nas bolsas de valores em países estrangeiros, como os EUA, 90% delas têm fundos de private equity na sua composição. Esta circunstância cria uma certa confiança de um vasto leque de investidores no facto de um investidor financeiro profissional já ter investido dinheiro e não o ter perdido, o que significa que na empresa tudo está bem com a proteção dos direitos do investidor.
Têm atualmente projetos que atingiram a fase de IPO?
O processo de preparação de uma empresa para um IPO leva um ano e meio a dois anos. Porque os processos corporativos precisam de ser totalmente verificados e, por vezes, reestruturados, é necessário formar uma estratégia muito clara da empresa, garantir aos investidores a compreensão de que toda a equipa, o conselho de administração, complementam essa estratégia e estão prontos para a sua implementação. Talvez seja preciso fazer um projeto-piloto antes do IPO, mostrando que a empresa já pode vender um novo produto, entrar numa nova região. Portanto, as nossas próximas colocações serão mais na perspetiva de dois a quatro anos.
Já referiram anteriormente que a Proxima pode investir em negócios com dívidas. Significa que financiam o reembolso das obrigações existentes dessas empresas ou esses fundos são usados exclusivamente para desenvolvimento? Ou talvez seja uma combinação?
É de facto uma combinação, e em cada caso é tudo individual. Não há uma abordagem “one-size-fits-all”. Por exemplo, se uma empresa tem dívidas — e para ela, pagar esse empréstimo caro, usando o dinheiro do investidor, é muito vantajoso do ponto de vista do modelo de negócio, pois reduz os seus custos, incluindo o serviço da dívida. Há uma segunda opção, que na prática é mais comum. Imagine o proprietário de uma empresa. Ele a desenvolve, deixando todo o dinheiro no negócio, recebe um salário, mas muitas vezes nem mesmo distribui dividendos a si mesmo. Quando atrai co-investidores, como os nossos fundos, ele pede “cash out” (dinheiro em espécie pela compra de participações). Este montante, via de regra, constitui 20–30% dos fundos investidos, mas não pode exceder 50%. Resulta numa mistura: parte do dinheiro vai para a empresa, parte para o proprietário.
Existem exceções, quando o proprietário solicita 100% de “cash out”. Os fundos aceitam isso se se tratar de uma empresa única na sua área. No entanto, devo dizer que no mercado isto não é visto de forma muito positiva, especialmente se tal empresa se está a preparar para um IPO. Os potenciais investidores podem considerar que o proprietário, ao ficar com todos os fundos investidos pelo fundo ou por um conjunto de investidores, não acredita nas perspetivas do seu próprio negócio.
A maioria esmagadora dos fundos estrangeiros que operavam no mercado russo está a sair do país devido a razões geopolíticas objetivas. Não vos propõem a compra dos seus ativos na Rússia? O Baring Vostok, por exemplo, não vos fez tal proposta?
Concretamente com o Baring Vostok não houve contactos sobre tal tema. Atualmente, observamos uma situação em que vários fatores coincidiram – as mesmas circunstâncias geopolíticas e os prazos de realização de ativos por alguns fundos, onde anteriormente foram investidos fundos. O prazo de investimento terminou, e os gestores são pressionados pelos investidores do fundo, que exigem a venda do ativo. Embora ele pudesse ser mantido, digamos, por mais dois anos, e depois realizado num mercado onde, provavelmente, haveria uma conjuntura completamente diferente. A propósito, no caso do Baring Vostok, a flexibilidade dos seus quotistas permitiu ao fundo prolongar várias vezes os prazos de detenção de ativos após o prazo inicial de detenção.
Recentemente, a Proxima saiu do negócio da Quadro Decor – um fabricante de azulejos de porcelanato. Terá terminado o prazo de investimento?
O mercado de materiais de construção, infelizmente, está a passar por dificuldades. O endurecimento das exigências para as hipotecas levou a uma redução do volume de compra de habitação, diminuindo a procura por esses produtos. É importante sublinhar que, neste projeto, foi a própria Proxima quem investiu, e não um fundo gerido por nós.
Não poderiam ter previsto de antemão que o negócio da Quadro Decor enfrentaria dificuldades por razões objetivas?
Mesmo a melhor empresa pode cair numa situação de “tempestade perfeita”, como acontece agora. Nesse caso, ela pode estagnar por um tempo considerável.
Por isso, decidimos sair do ativo e direcionar os investimentos para setores mais estáveis, considerando esta uma decisão mais racional do que esperar pela estabilização do mercado de materiais de construção.
Foi exatamente por esta razão que a Proxima saiu do negócio da United Panel Group, fabricante de contraplacado?
Sim, porque a nossa indústria de processamento de madeira está a passar pela mesma tempestade perfeita que o mercado de materiais de construção. Mas, no caso desta indústria, a razão é o encerramento dos canais de exportação. Cerca de 15% da produção da United Panel Group ficava no mercado interno, cobrindo assim todas as suas necessidades. O restante volume era exportado, principalmente para os países da UE, onde as entregas agora são impossíveis devido às sanções ocidentais contra a indústria madeireira russa. Provavelmente, é possível reorientar os fluxos de exportação para outras direções, onde não existam tais restrições. No entanto, tudo se resume à força do rublo, o que torna esse negócio menos competitivo e, consequentemente, pressiona a margem.
Têm uma participação no serviço de carsharing “Citydrive” que, segundo os relatórios, ainda não consegue atingir um nível suficiente de rentabilidade e, ocasionalmente, até apresenta prejuízo. No entanto, a Proxima continua a ser capital desta empresa.
Ao investir na empresa, investimos no seu crescimento, e não esperávamos uma rápida rentabilidade por dividendos. É exatamente esse crescimento que estamos a registar: a receita da empresa cresceu 17 vezes. É um jogo a longo prazo. Por exemplo, hoje o Uber ainda não gera grandes lucros, mas o valor das ações da empresa cresceu significativamente em cinco anos — e os investidores que as compraram anteriormente ganharam. Isso pode acontecer com qualquer segmento da economia de partilha, onde a rentabilidade das empresas relevantes não cresce tão rapidamente como a procura pelos seus serviços.
Por que razão o negócio de carsharing vos interessa?
No carsharing, um único carro pode ser utilizado potencialmente por seis a oito pessoas por dia, se falarmos de Moscovo. Dada esta situação, os fabricantes de automóveis oferecem descontos aos serviços de carsharing na compra de veículos, o que não acontece com os operadores de táxis. Por que razão isso acontece? Porque uma pessoa que anda de táxi pode nem sequer saber a marca do carro. Mas uma pessoa que aluga um carro para carsharing senta-se e conduz, o que, de certa forma, é um test-drive para ela. Essencialmente, os fabricantes veem no carsharing um dos canais de venda dos seus automóveis. Isso também torna este negócio atrativo. Mas existem dificuldades.
Quais?
Atualmente, em Moscovo e noutras grandes cidades do país, por razões objetivas, ocorrem falhas nas ligações à internet e GPRS. Nesse sentido, para o carsharing, este é um período difícil, está a atravessar uma fase de formação. Além disso, há um número excessivo de operadores no mercado. Tomemos como exemplo Moscovo, onde, por esta razão, há uma concorrência de preços feroz. Se fosse menos intensa, o negócio daria mais lucro do que agora. Com o tempo, restarão poucos operadores no mercado de carsharing, e a “Citydrive” estará entre eles.
É possível desenvolver este negócio através da expansão geográfica?
Já se está a desenvolver dessa forma. Depois de Moscovo, os serviços de carsharing surgiram noutras cidades, e a concorrência entre os serviços também é alta, o que torna o seu negócio operacionalmente exigente.
Em 2020, a Proxima anunciou o investimento de fundos próprios no projeto “Rusagromarket”, que previa a construção de centros de distribuição por grosso de alimentos (ORC) em pelo menos seis cidades. Atualmente, a unidade foi lançada apenas em Novosibirsk, e a construção está em curso em mais duas cidades. Porquê os planos foram ajustados?
Em que fase… (o texto parece terminar abruptamente aqui)
